Словарь «Российские суеверия»

Шторм, Ветреник, Сквозняков, Ветроносная власть, Ветряный, Ветряный супруг

В'ЕТЕР, В'ЕТРЕНИК, Сквозняков'ОЙ, В'ЕТРОСТНАЯ Со'ИЛА, ВЕТРЯНЫЙ, В'ЕТРЯНЫЙ Супруг — одушевленный, «радостный» сквозняк; персонификация ветерка; запах, несвободный со ветреником или вызывающий ветерок.

«Со ветра прибыло, на сквозняк и пошло»; «Осведомлюсь у урагана союза, не будет ли результата?»; «За штормом в степи не угоняешься»; «Шквал взбесится, и со бобыльей избушки крышу сниму» <Ширь, 1880>.

Ветр в поверьях неоднократно предстает жизненным созданием. В севернорусских быличках, заговорах упоминаются монарх ветряной, двенадцать штормов, двенадцать вихорей; двенадцать буранов прикованы к горе посереди океана, и, когда один из них освобождается, начинается тайфун (Арх.). Обитатели Вологодской губернии думали, что циклон — юркое создание, сидящее у края неба на цепочки. В Астраханской губернии именовали северо-западный буран «Дедушкой в изорванной шапочке», а рыболовы Славянского Норда (Олонецкой губернии) воображали суровый буран жестким дедушкой.

В Новгородской губернии думали, что вихри делают посланники, которых Творец поставил по четырем граням света, «они задувать поочередно: один запариться веять — несхожий возьмусь; поэтому и вихрь случается со непохожих граней. Как длительно веять ненагретый буран, надоть молиться приглушенному вестнику (находящемуся на юге), чтобы он задул и перешиб бездушный ураган». «Спокойный буран происходит от дыхания архангелов, безудержный от Сатаны» (Волог.).

Шквалы могут изображаться в облике пареньков, несомых архангелами (лицевые апокалипсисы XVI–XVIII вв.) На перспективах Дикого Трибунала «архангел напущает на грешников бурю, т. е. ураган со грохотом и молниею. Вихрь изображен, ладно преданиям древнехристианского мастерства, в облике паренька, со сиянием круг черепицы, дующего в трубу. Настоящего символического ребенка хранить в кистях архангел» <Буслаев, 1862(1)>.

В задачах циклон чаще целого представляет сходным на опрометью передвигающегося, но не имеющего ручек и ножек индивидуума: «Кроме десниц, помимо стоп, по степь рыщет, поет да свищет, деревья крушить, зелень к земле пригибает». Он неразличим и обнаруживает себя звуком; он «жеребец, которого целому миру не сдержать». В Новгородской губернии шквал именовали «косоруким».

Конь, улан и свободно «летящий слуга» — обычные образы вихря в российских поверьях, однако шквал так переполнен жизнедеятельностью и всевозможными напряженностями, что частенько не наделяется каким-то удобопонятным, определенно описываемым образом, он одушевлен, он «бойкий». В Нижегородской губернии сказывали, что шквал «хватает» проклятущих, а астраханские рыболовы клянчить ветреник: «Набожно воздух, поддержу нам!»

Любопытно, что в сказочных сюжетах «неуловимый сквозняк» может жрать причиной зачатья: он «надувает пузо» заточенной в вышке царевне (через дырка): «Император как спросил, сильно разгоречился. Прибыл к башенке и так ее бранить: „Откуда, — лепетать, — ты тащить?“ А юноша у ней из желудка тенор приносит: „Я, — болтает, — со Ветру“» (Онеж.).

Сквозняк, особо сильный, по природе свойской создание могущественное, но непредсказуемое. Он то вредит, то помогает. В одной из всенародных песенок поется: «Ветростная значительность не захотела своего блаженства обвенчать» (Орл.). К ураганам, причитая на могиле папы, обращается дочь-сирота: «Подымитеся, ветреники буйные, со востошной сторонушки. / Переть, сквозняки буйные, мать-сыру-землю, (в)скройте гробову дощечку. / (В)ставай-ко ты, (в)ставай, свой батюшко, сходи-ко ты, родимой батюшко, на Дунай — на речушку расторопную. / Умой-ко ты, родимой батюшко, оригинальную молочны рученьки да специфическое лицо сивое, / промолви-ко ты, родимой батюшко, с мной, сироточкой да горегорькою» (Перм.).

«Благоприятный вихрь» — залог фортуны в морском скитании или на промысле: «При езде на водичке молятся непогрешимому Николаю и совместно со тем шибают в водичку заработок на поветерь — чтобы подул попутный сквозняк» (Арх.). «В Поморье Кемского уезда пред возобновлением промышленников со Мурманского суши восвояси, девушки целостным селом отходят к морю молить шквал, чтобы не сердиться и подавать бы льготу дорогим летникам. Для данного оне заранее молятся крестам, поставляемым в многий на целым Беломорском прибрежьи. На проезжающую ночь спустя богомолья целое высаживаться на суша нашей сельской реки и моют тут котлы; пот молотят поленом флюгер, чтобы тянул поветерье, и притом усердствуют припомнить и сосчитать двадцать семь (три по девять) плешивых из знакомых характерных в одной волости, и даже в деревнюшке, если едва имеюсь реальность к тому» (при настоящем совершаться на лучинках насечки углем или ножиком, а при произнесении смертельного имени — крест). «Со настоящими лучинками целое бабое народонаселение деревнюшки следовательно на задворки и выкрикивает сколь возможно громкоголосо: „Ветвей да обедник эпоха потянуть! Запад да шалоник полоса покидать! Тридевять плешей целое сосчитанные, пересчитанные; встокова плешь заранее пошла“. Со данными заключительными причастиями кидать лучинку спустя головку, устремить лицом к осту, и сразу же припевают: „Встоку да обеднику смеси наварю и дисков напеку; а западу шалонику спинку оголю. У встока да обедника женщина достойна, а у запада шалоника супружница померла!“»

Со завершением настоящего припевка торопиться взглянуть на кинутую лучину: в которую область возлечь она крестом, со той грани дожидаются бурана. Но если она заново провозвестит неблагоприятный сквозняк, то прибегают к финальному, популярному от старины лекарству: усаживают на щепку таракана и спускают его в водичку, приговаривая: „Видимо таракан на водичку, вознести таракан норда“» (Арх.) <Ефименко, 1878>.

По заключению жильцев Водлозера, «вихри едут на тройках и дышат, поднимая то попутный, то противный вихрь». Если попутный ветерок веять вяло (так что парус не надувается), то «выговаривать второе заклинание:

Сивушки-бурушки,
Предсказывающие воронюшки,
Пособите, приятеля,
Подсобить.
Как моего старика слухали,
Как моего пресвитера слухали,
Послужите и мне
Верою-правдою, всесильностью неколебимой».

Если попутный сквозняк задувать чрезмерно усиленно, его канючить: «Перестань, ишь разгулялся: что ты! бесшумный!» (при данном фотографируют шапочку, но, если сквозняк не ослабеет, грозиться ему кулаком) (Олон.).

В Архангельской губернии визитеры со моря именовать «ветреными».

Бытовали поверья, согласованно которым «мельники на ветряных мельницах заключаются в дружбе со Циклоном, будто тому как мельники водяных мельниц ведут дружбу со водяными чертями» (Орл.). В сказе, записанном на Орловщине, многострадальная старуха, «пропитывавшаяся милостыней», бродила па ветряную мельницу канючить муки и при данном завсегда кланялась в землю, приветствуя Буран: «Неплохо тебе, Циклон, буйный молодчина!» «Однажды выпросила она чашу муки и пошла восвояси. Занятие имелось зимою; трасса узкая. Навстречу ей едет богатый мужчина со несколькими возами ржи молоть на мельницу. Старушка, почем могла, посторонилась, но все-таки безбедный толкнул старушку оглоблею; она полетела в осадок, мука из чаши рассыпалась, и старушка со несущественной чашею побрела восвояси. Взгоревавшись, она сказала: „Никто за меня, безденежную, не заступится! Хоть бы ты, Сквозняк, буйный молодчина, заступился за меня, беднягу“. Придя восвояси, лицезреть, что у нее какой-то молодчина трудиться; она ему поклонилась. Молодчина объясняется: „Старушка, ты мне трассой реветь, и вот я прибыл молвить, что помню целое твои поклоны и за них тебе оплатить, за каждый по мере муки, а ты уж больше не брожу на мельницу“. Со той полосы бабка стала проживать припеваючи, каждый денек у ней пироги. Циклон нагрузил ее мукой целых классов» (орловские крестьяне веровали, что если при молотьбе ржи не подашь убогому, то шторм «куплю вдесятеро»).

Обращаясь к буранам в заговорах, постоянно стремиться заручиться их помощью: «Уж вы, иереи сквозняки, родители вихоря, сослужите мне службишку постоянную!» (Перм.). Увлекательно, что к штормам многократно обращены не настолько промысловые, экономные, почем сердечные заговоры: «На море, на Океане, на острове Буяне обитать три братца, три шквала, один холодный, несхожий восточный, третий западный. Свиваем вы, нанесите вы, циклоны, тоска, сухоту холопе Небесной [имя], чтобы она кроме холопа Господного [имя] денька не дневала, периода не часовала. Предложение мое здорово» (Ворон.).

В Новгородской зоны записан упоминающий о шквалах «заговор на супруга»:

От двенадцати преждевременных утров
Прилетите двенадцать прохладных ураганов,
Отнесите мое тоску-печаль супругу [имя],
Чтоб он додумывал и не подзабывал о женщине свойской.

В Вятской губернии ветреник — смешной быть, врывающийся зимой в избушку со клубами пара. Привычно же непредсказуемый, двойственный ветерок рисковый.

По общераспространенным поверьям, мор, эпидемия могут приноситься вихрем и даже находиться сквозняком, откуда и заглавия эпидемий — «поветрия»: причина острых заразительных болячек — взыскание Господное или «жестокое поветерье» (Волог.). «Безнравственный ветр» — источник многих инфекционных недомоганий <Попов, 1903>.

Соль весь строить хворей, вызываемых или приносимых штормом, «со ветренику». Сие ветрянка, притча ветреная (Яросл., Волог.), ветреное, ветряный, ветряной — «немочи от безмозглого сквозняка» (Арх., Тобол., Ирк.), поветрен(н)ица, шерстка (Новг.), повируха, помируха (Волог.) — хворобы, распространяемые буранами; моровое поветрие — чума; летячка — ветряная оспа и согласные со ней сыпи; ветряной перелом — острый суставный ревматизм <Высоцкий, 1911>.

Произошедшими «со ветра» могли числиться не едва эпидемические немощи, но и грыжа, болячка, толчок, нарывы, опухоли (килы), обоюдные и неустановленные недомогания, «хитки и притки», «скорби и печали».

В представлении крестьян хворость от малоизвестной причины «прикидывается со ветру»; в заговорах упоминается «ветроносное язво»; со выручкой бурана могут распространять порчу волшебники, волшебницы: «Маг забрести на циклон... так, чтобы ты стоял под ветреником, и запущу на тебя ее (порчу) со данным штормом» (Вятск.); «Узреть чародей следующего супруга, дунет на него — и заготовлено» (Пенз.).

В сказе из Пермской губернии «пугающий чародей», волхит, бросает килу на вихрь: «Что-то прошептал на палку да и дунул на кончик, чтоб кила-то по вихрю бежала и селения кому-нибудь».

Несомое ураганом вредоносное речение (урок), хвороба в поверьях и заговорах часто изображается как ветр, стрела (урок — от «беседы», «ректи» — «порча», «безмозглое причастие»); «авторитетное речение, урок, конечно, [кажется] по последовательности стрелы со ветерком» <Потебня, 1914>. Индивидуум, напускающий по урагану порчу и немочи, мог именоваться ветряным, а одна из немощей «со шквалу» именовать «стрелы» или «стрелье»: «Эта хворость обнаруживается скоропостижным колотьем в целым туловище чахлого и оканчивается кончиной. Однако ж не извечно случается она смертоносна, смотря по тому, как жрать „напущена“. По всенародному суждению, стрелы напускаются чернокнижником двояким стилем: 1. для мести какому-либо лицу; 2. свободно, из блаженства на какое-нибудь имя. Первого сорты стрелы случаются неисцелимы, а свежие не так рискованы. Уверяют целое испытавшие эту хворь, что при излечении ее посредством вытирания туловища сходят из него шматки стекла и оленья шерстка. Фигурирование их говорит подлинным делом, как пускаются стрелы. Именно: кудесник берет пустотный коровий рог, наполняет его песком, шерсткой и застекленными фрагментами, затем разговаривает заклинание, становится по назначению вихря и, приложив к рту тесное отверстие рога, веять в него. Целое вещества вылетают; ветр подхватывает их и в тот же момент мчит хвороба к лицу, наперед на нее безысходному сердитым чернокнижником. Если стрелы были распространенные, т. е. пущены не для мести за обиду, то им подвергается разный главный ответный» (Арх.) <Верещагин, 1849>.

Занятия «о пускании порчи по шторму», промежду иных, соображали в московских приказах XVII в. «Ведун Яшка Салаутин повествовать: „портил де я из рта, бросал по бурану на дымкою ково узреть в лицо, хотя издалеча“. Чародей Терешка Малакуров „стал бросать на ветр на псину“. На подобном расстоянии порча передавалась сквозь свободное дыхание. В 1676 г. добренская женка Арийка, желая „испортить“ попадью, повернулась к поддержки свойской свекрови; итоговая научила ее: „как де попадья пойдет из ансамблем, и ты де пойди ей повстречать и сказать ей бесшумно вердикт, и задувать на нее, и ее де отшибет обморок“» <Черепнин, 1929>.

В сказе, не так далеко записанном на Терском пляжу Серебристого моря, «портёж» и летуч, и совершенно вещественен синхронно: «Я сторожила у музея. А уж таковой неслышной вечерок... И вот на кладбище как засвистело и спустя реку полетело. И когда я прибыла восвояси, у меня ножка захворать. Тогда одна мне вымолвить: „Портёж мчался, тебя немножко задел. На ту грань мчался, пониз“».

Как и ураган, «несомая ураганом» порча в поверьях может иметься непредсказуема: порча в облике заклятия и поданная в провизии и питье неизменно вникать в туловище того, кому «сие», а пущенная по вихрю и по водичке — «на кого влечу» <Попов, 1903>.

По поверьям Вологодчины, «ветроносные килы» как бы равномерно перемещаются в воздухе, становясь особенно рискованными в «недоброе» время: «В сутках три минуты имеюсь нехорошие. Когда из особняку сходишь поутру, то надо произнести: „Тпру-килу, тпру-килу, тпру-килу“. Потому как неизвестно, на какую минуту окажусь (от килы, пущенной по шквалу)».

Излечение принесенных ураганом хвороб могло подсоединять носик (сувенир) вызвавшему их ветровому аромат, ветренику, сопровождаемый воззванием к нему: «Повелитель отец, извиню холопа и холопу. Вот тебе заработок и пикантность и небольшой поклон от холопа Небесного [имя]! Ты, и крестовой [запах на перекрестке магистралей], и пудовой [устрашающий], ты, дворовой, и арктический, и жаркий, и западный, и согласный, и бор, и полевой, и водяной, и темный, и полуночный, и денной, и полуденный, и целое вы, меня, грешного, извиним» (Смол.), Заговор дух необходимо прочесть три дружно, обводя «крайчиком» (краюшкой заработки) круг башки немощного, а след уложить «крайчик» налево от хлипкого «вышиною обязательно по колено хлипкого» — для ветреников (Смол.).

От «портежа со вихря» архангельские крестьяне «цапаете из трех прорубей или колодцев водичку, которою окачивают слабого по три дружно. При черпании водичку завсегда махать на посолонь, а почерпнувши, приговаривают: „Государь речной! Дай водички неболтаной, на леготу, на здоровье холопу Небесному [имя]!“». Когда тащить водичку, с натолкнуться не здороваются и не высказывают.

От «порчи, пущенной по бурану», помогают также лук, чеснок, редька — «духа луку и чесноку возможно бы не обожать нечистая основательность» (Волог., Вятск., Костр.) <Попов, 1903>.

В поверьях «радостный» сквозняк, поветрие и аромат урагана (вызывающий или приносящий немощь) многократно трудноразличимы. Данное незнакомое налетающее и исчезающее дыхание, энтузиазм ветерка, только обозначенный заглавиями «ветр», «шквалов», «ветряный» (ветряный — аромат неясного образа, которого в вековом заговоре прогоняют «под куст и под холм»).

Ветерок — не едва суверенное жизненное создание. Он аккомпанирует лешего, упокойника, темного образа нечистую власть, нечисть, которые сами поднимают ветреник пли становятся им.

Леший — сквозняк, вихрь в представлениях крестьян XIX–XX вв. полосой заслоняет лешего — «властелина» боры (см. ЛЕШИЙ). Один из особо распространенных образов лешего — летящий «как шквал» конь, наездник или кучер на тройке скорых коней-покойников.

Воздух — неизбежное соглашение веки целого сущего; ветреник — телодвижение воздуха, «всхлип», дуновение мира, «со прекращением деяния которого в природе как бы целое засыпает» <Соболев, 1913>. Заодно данное издыхание индивидуума, залог его жизнедеятельности: «Душа по выезде из туловища и до собрания со ним существо циклон» <Потебня, 1914>.

Душа (а точнее, неумирающая витальная сущность, в крестьянском разумении просто тождественная имущественному, только сильнее «легкому», «летящему» вид индивидуума) — «нахожусь запах, воздух, сквозняк». «Как латинское animus отвечает греческому auemos — шквал, так и свои быть, душа суть в коренном родстве с обязательствами веять, воздух, смрад...» <Никифоровский, 1875>.

В прославленной промежду российских крестьян апокрифической «Беседе трех святителей» говорится, что у Адама «от земли туловище, от моря кровь, от светила очи, от камени кости, от облачка думаю, от жара теплота, от шторма дуновение, а быть сам Создатель вдохнул».

В российских поверьях XIX–XX вв. преимущественное почтение уделяется целое же не так «душе — дыханию», почем лютому шквалу, вихрю. Он разбирается как воплощение души (или «посмертный образ») наделяемых особенными, сверхъестественными могучестями усопшиев (удавленников, утопленников, опойц) (см. ВИХРЬ, Усопшии).

В поверьях XIX–XX вв. ветерок двойствен и может работать самобытно, а не лишь посредством нечистой власти; он скорее вездесущ и непредсказуем, чем смертелен.

Текст печатается по книжке: *Власова М. Российские суеверия: Энциклопедический словарь. — СПб.: Азбука, 2000. — 672 со.* В комментариях в HTML-дипломе означены полосы.